Вытоптали поле, засевая небо...

[sstar]

Познай, откуда ты и кто,
Зачем пришёл, куда идёшь
Что ты велик и ты ничто
Что ты бессмертен и умрёшь.

Протоиерей Николай Гурьянов

 

[sstar]

Ты думаешь, Голгофа миновала,
При Понтии Пилате пробил час,
И жизнь уже с тех пор не повторяла
Того, что быть могло - единый раз?

Иль ты забыл? Недавно мы с тобою
По площади бежали второпях,
К судилищу, где двое пред толпою
Стояли на высоких ступенях.

И спрашивал один, и сомневался.
Другой молчал, - как и в былые дни.
Ты все вперед, к ступени порывался...
Кричали мы: распни Его, распни!

Шел в гору Он - ты помнишь? без сандалий...
И ждал Его народ из ближних мест.
С Молчавшего мы там одежды сняли
И на веревках подняли на крест.

Ты, помню, был на лестнице, направо.
К ладони узкой я приставил гвоздь.
Ты стукнул молотком по шляпке ржавой, -
И вникло острие, не тронув кость.

Мы о хитоне спорили с тобою,
В сторонке сидя, у костра, вдвоем...
Не на тебя ль попала кровь с водою,
Когда ударил я Его копьем?

И не с тобою ли у двери гроба
Мы тело сторожили по ночам?
..................................................
Вчера и завтра, и до века, оба -
Мы повторяем казнь - Ему и нам.

Зинаида Гиппиус
1902

 

[sstar]

Я, матерь божия, ныне с молитвою
Пред твоим образом, ярким сиянием,
Не о спасении, не перед битвою,
Не с благодарностью иль покаянием,

Не за свою молю душу пустынную,
За душу странника в свете безродного,-
Но я вручить хочу деву невинную
Теплой заступнице мира холодного.

Окружи счастием душу достойную,
Дай ей сопутников, полных внимания,
Молодость светлую, старость покойную
Сердцу незлобному мир упования.

Срок ли приблизится часу прощальному
В утро ли шумное, в ночь ли бесгласную -
Ты восприять пошли к ложу печальному
Лучшего ангела душу прекрасную.

Михаил Лермонтов.
1837

 

[sstar]

Все на земле для нас живущих
Творцом сотворено не зря.
О, посмотри, оратор лгущий,
На эти краски октября.
Зарю кленовую встречая,
Покров снимаю с головы.
И кто же может не печалясь
Стоять у гибнущей листвы ?
Ах, кто же этот искуситель,
Что вам наделал столько зла ?
Куда, куда же вы летите,
Отпав навеки от Ствола ?
Не Он ли вас растил с любовью,
От всех напастей ограждал ?
Не Он ли вас питал Собою
И ничего взамен не ждал ?
А вы, неужто в самом деле,
Забыты добрые дела ?
Ведь жили вы и зеленели
Пока питались от Ствола.
Но эти гибельные краски
Добились все же своего,
И вы отпали без опаски
(Ах, если б знали, от Кого !)
И вами преданные Клены
Глядят, куда вас гонит вихрь.
О, верность листьев незеленых,
Да не погубишь дней моих !
И это гордое паренье
В октябрьской мертвой синеве,
Ах, это все-таки паденье,
И смерть на неживой траве.
Куда вы, гибельные чада,
По чьей оторваны вине ?
Преступная свобода падать,
Да не отыщешься во мне !
Все на земле для нас живущих
Творцом сотворено не зря.
О, посмотри, оратор лгущий,
На эти краски октября.

Январь 1987 г.
Иеромонах Роман

 

[sstar]

Стихотворение, написанное на клочке бумаги, было приклеено у входа станции метро " Баррикадная " 28 сентября 1993 года , в трагические для России дни. Автор неизвестен.

Эта подлая власть- от лукавого,
Все клевещет, ворует, и лжет,
И глумится над русскою славою,
И Иудам Христа продает.

Отбирает веками нажитое,
Отнимает у малых детей,
И Россия, гвоздями прибитая ,
Умирает на черном кресте.

И клюет ее очи огромные,
И кружится над ней воронье
И ее в этих муках покинули
Непутевые дети ее...

И Россия, врагами распятая
На кресте умирает одна...
И ликуют Иуды проклятые,
И хохочет над ней сатана...

 

[sstar]

Про птиц

Тяжелый путь по жизни нас ведет,
Закон суровый этим миром правит,
Лишь сильный до конца свой путь пройдет,
А слабые в дороге погибают.

Сменяет лето осень каждый год,
Холодным ветром в стаи птиц сбивая,
В далекий птицы собираются поход,
Лишь слабых и беспомощных бросают.
В далекий птицы собираются поход,
Лишь слабых и беспомощных бросают.

Когда душа устанет от невзгод,
И сердце как стальной пружиной стянет,
Смотрю с тоскою я на синий небосвод,
И птиц покинутых в чужбине вспоминаю.

На юг по небу клин вожак ведет,
К отчизне птиц косяк усталый правит,
В далекий птицы улетают перелет,
бессильных на чужбине покидая.
В далекий птицы улетают перелет,
бессильных на чужбине покидая.

Когда в ночи от горьких слез не спиться,
Я часто с грустью и тревогой размышляю,
Что люди тоже, как большие птицы,
От жизни к вечности полет свой совершают.

И в небо дух наш птицею стремиться,
К родным краям летит людская стая,
Пора и мне с землею распроститься,
Но крылья к небесам не поднимают.
Пора и мне с землею распроститься,
Но крылья к небесам не поднимают.

Иеромонах Роман

 

[sstar]

Четыре копыта, облезлая шкура
По грязной дороге плетётся понуро
Забывшая думать о чём‑то хорошем,
Давно ко всему безразличная лошадь.
Она родилась жеребёнком беспечным,
Но скоро хомут опустился на плечи,
И кнут над спиной заметался со свистом
Забылась лужайка в ромашках душистых,
Забылось дыхание матери рыжей
Лишь месят копыта дорожную жижу,
И только сгибается всё тяжелее
Когда‑то красивая, гордая шея.

Четыре копыта, торчащие рёбра
Скупится на ласку хозяин недобрый.
А жизнь повернуться могла по‑другому ‑
Ведь где‑то сверкают огни ипподрома,
Там тоже есть место обидам и бедам,
Но мчатся по гулкой дорожке к победам
Могучие кони, крылатые кони
И кутают их золотые попоны.
Им, лучшим, награды и слава но кто‑то
Всегда занимается чёрной работой.
Чтоб им предаваться волшебному бегу,
Тебя спозаранку впрягают в телегу,
И если до срока работа состарит ‑
Другого коня подберут на базаре.

Четыре копыта, клокастая грива
А время обманчиво‑неторопливо,
И сбросишь, достигнув однажды предела,
Как старую шерсть, отболевшее тело.
Ругаясь, хомут рассупонит возница
Но ты не услышишь. Ты будешь резвиться
В лугах, вознесённых над морем и сушей,
Где ждут воплощения вечные души.
Опять жеребёнком промчишься по полю,
Неся не людьми возвращённую волю ‑
Большие глаза и пушистая чёлка,
Четыре копытца и хвостик‑метёлка.

М.Семёнова.

 

[sstar]

Лошади умеют плавать,
Но не хорошо, не далеко.
"Глория"- по-русски значит "Слава"
Это вам запомнится легко.

Шёл корабль своим названьем гордый,
Океан стараясь превозмочь.
В трюмах добрыми качая мордами,
Тыща лошадей толпилась день и ночь.

Тыща лошадей - подков четыре тыщи.
Счастья всё же им не принесли,
Миной кораблю пробило днище,
Далеко, далёко от земли.

Люди сели в лодки, сели в шлюпки.
Лошади ж поплыли просто так,
Как же быть и что же делать если,
Места нет им в шлюпках и плотах.

И поплыл по морю рыжий остров.
Остров в океане был гнедой,
Лошадям казалось - плавать просто.
Океан казался им рекой.

Но не видно у реки той края.
На исходе лошадиных сил,
Лошади заржали возражая,
Тем, кто в океане их топил."

Первыми тонули жеребята,
Умирают те, кто послабей.
Маленькие лошади сынята,
В мире нет, увы, ребят добрей.

Как они развились и скакали,
Бегая по травке светлым днём,
Спотыкаясь, падали, вставали,
И не знали горестей ни в чём.

Но пришла разлука- расставанье.
Гаснет солнце, всё покрыто льдом.
Шепчут тихо мамы: "До свиданья,
Хоть и не увидимся потом....."

Сколько горя, боли, слёз и муки,
Излучает Тихий океан,
К вам Господь протягивает руки,
Только он и милосерден к вам.

Ну, а люди мимо проплывают.
Проплывают, завязав глаза.
Будто бы они, увы, не знают,
Как горька последняя слеза.

Люди, я прошу вас, умоляю.
Вы в ответе за своих друзей.
Ещё раз прошу и повторяю,
Не бросайте этих лошадей.

Вам это когда-нибудь зачтётся,
И пускай не на земле, а там....
Только время мало остаётся....
..............................
Вновь спокоен Тихий океан.
===============================

" Лошади умеют плавать,
Но не хорошо, не далеко.
"Глория"-по-русски значит
"Слава"
Это вам запомнится легко."

Автор неизвестен.

 

[sstar]

Пароход отходил за кордон

Пароход отходил за кордон,
Море пенилось, волны стонали,
А поручик в толпе все прощался с конем,
Да звенели кресты и медали.

"Милый конь, милый друг,
Мой красавец Агат,
Ты прости меня, так получилось.
Я ведь тоже не рад,
Ты мне больше, чем брат,
Не забудь меня, чтоб ни случилось."

У коня по щеке прокатилась слеза,
Кони тоже ведь чувствуют горе,
Мелкой дрожью дрожал, головою кивал,
Да смотрел на свинцовое море.

Пароход прогудел, возвещая конец,
Приглашая на борт пол-России подняться,
Но никто не бежал, а поручик кричал:
"Может, все же остаться, остаться!"

Пароход отходил, ветер северный выл,
Альбатрос над безумцами вился,
Конь рванулся им вслед, да поплыл - не доплыл,
Под тяжелыми волнами скрылся.

Щелкнул черный затвор, пуля волю узнав,
Смертным свистом по дулу промчалась -
И в горячий висок, а душа на восток...
И навеки с Россией осталась...

Автор неизвестен.

 

[Heavenward]

На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.

Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,
Как на фаянсовой тарелке
Рисунок вычерченный метко -

Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.

О. Мандельштам

 

[sstar]

Счастье жизни - в искрах алых,
В просветленьях мимолетных,
В грезах ярких, но бесплотных,
И в твоих очах усталых.

Горе - в вечности пороков,
В постоянном с ними споре,
В осмеянии пророков
И в исканьях счастья - горе.

Игорь Северянин

 

[sstar]

Что в имени тебе моем.

Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я...

А.С.Пушкин.

 

[sstar]

Смотря на детей

Мальчик мой милый в коротких штанишках,
Я ухожу, а ты остаешься.
И будут твердить тебе устно и в книжках,
Что ты перестройкой всемирной займешься.

Что ты полетишь на другие планеты,
Поставишь на службу расщепленный атом,
У космоса новые вырвешь секреты
И сделаешь мир безконечно богатым.

Что ты чудодействием техники брызнешь,
На все, что подвержено смерти и горю,
И люди придут к ослепительной жизни
Не где-то, когда-то, но близко и вскоре.

Мой милый, мой бедный, доверчивый мальчик,
Все это игрушки твое обольщенье.
Чем дольше играешь, тем дальше и дальше
Отводится час твоего просветленья.

Но смерть приведет этот час за собою.
Поймешь ты, да поздно уж силы иссякли
Что целую жизнь ты напрасно простроил
Удобное кресло к финалу спектакля.

Что путь твой был предков извечной тропинкой,
Что двигался, дедов своих не догнав ты,
Хотя они шли в большинстве по старинке,
А ты пролетал в корабле астронавта.

И вот уже смерти открытые двери.
Войдешь в них и ты со всемирным теченьем,
И скажешь: «Зачем я, зачем я не верил,
Что жизнь это к Вечности приготовленье.

Зачем не собрал я богатства другие
Сокровища сердца они б не иссякли.
Ведь целую жизнь я безсмысленно строил
Удобное кресло к финалу спектакля».

Александр Солодовников

 

[sstar]

За горами, за желтыми долами...

За горами, за желтыми долами
Протянулась тропа деревень.
Вижу лес и вечернее полымя,
И обвитый крапивой плетень.

Там с утра над церковными главами
Голубеет небесный песок,
И звенит придорожными травами
От озер водяной ветерок.

Не за песни весны над равниною
Дорога мне зеленая ширь -
Полюбил я тоской журавлиною
На высокой горе монастырь.

Каждый вечер, как синь затуманится,
Как повиснет заря на мосту,
Ты идешь, моя бедная странница,
Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,
Жадно слушаешь ты ектенью,
Помолись перед ликом Спасителя
За погибшую душу мою.

Сергей Есенин

 

[Heavenward]

Влажный блеск наших глаз

Влажный блеск наших глаз,
Все соседи просто ненавидят нас.
А нам на них наплевать
У тебя есть я, а у меня - диван-кровать.
Платина платья, штанов свинец
Душат только тех, кто не рискует дышать.
А нам так легко - мы наконец
Сбросили все то, что нам могло мешать.

Остаемся одни,
Поспешно гасим огни
И никогда не скучаем.
И пусть сосед извинит
За то, что всю ночь звенит
Ложечка в чашке с чаем.

Ты говоришь, я так хорош -
Это от того, что ты так хороша со мной.
Посмотри: мой бедный еж
Сбросил все иголки - он совсем ручной.

Но если ты почувствуешь случайный укол -
Выдерни занозу и забудь о ней скорей
Это от того, что мой ледокол
Не привык к воде тропических морей.

Ты никогда не спишь.
Я тоже никогда не сплю.
Наверное я тебя люблю.
Но я об этом промолчу,
Я скажу тебе лишь
То, что я тебя хочу.

За окном - снег и тишь.
Мы можем заняться любовью на одной из белых крыш.
А если встать в полный рост,
То можно это сделать на одной из звезд.

Наверное, зря мы забываем вкус слез.
Но небо пахнет запахом твоих волос.
И мне никак не удается успокоить ртуть,
Но если ты устала, давай спою что-нибудь.

Ты говоришь, что я неплохо пою,
И, в общем, это то, что надо.
Так это очень легко:
Я в этих песнях не лгу -
Видимо, не могу.

Мои законы просты -
Мы так легки и чисты.
Нам так приятно дышать.
Не нужно спать в эту ночь,
А нужно выбросить прочь
Все, что нам могло мешать.

А. Башлачев

 

[sstar]

Я - страница твоему перу.
Всe приму. Я белая страница.
Я - хранитель твоему добру:
Возращу и возвращу сторицей.

Я - деревня, черная земля.
Ты мне - луч и дождевая влага.
Ты - Господь и Господин, а я -
Чернозем - и белая бумага!

Марина Цветаева.

 

[sstar]

Первый русский летун
«В 1695 году, апреля 30 дня, закричал на Ивановской площади мужик караул и сказал за собою государево слово, и приведён в Стрелецкий приказ и распрашиван, а в распросе сказал, что он, сделав крылья, станет летать как журавль. По царскому указу предложение было принято.
Сделал себе крылья из слюды, истратив на это 18 рублей. Начальник Стрелецкого приказа боярин Троекуров с товарищами и с другими любопытными лицами вышел из приказа и стал смотреть, как полетит мужик. Устроив крылья, мужик по обычаю перекрестился и стал мехи надувать, хотел лететь, да не поднялся, сказал, что крылья сделал тяжелы. Боярин на него раскручинился. Мужик бил челом, чтоб ему сделать крылья иршеные (род замши), на которые издержано ещё 5 рублей. И на тех не полетел. За то ему было наказанье бить батогами, снем рубашку, а деньги на нём доправить, продав все его имущество» (И.Е.Забелин. История Москвы)

* * *

Роберт Рождественский
БАЛЛАДА О КРЫЛЬЯХ
(Из поэмы «210 шагов»)

/style_images/CaliV6/read_more.gif



Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,
Дня двадцатого апреля, года давнего,
Закричал вовсю в Москве, на Ивановской,
Дескать, дело у него. Государево!
Кто такой?
Почто вопит?
Во что верует?
Отчего в глаза стрельцов глядит без робости?
Вор не вор, однако, кто ж его ведает?
А за крик держи ответ по всей строгости!
Мужичка того недремлющая стража взяла.
На расспросе объявил этот странный тать,
Что клянётся смастерить два великих крыла
И на оных, аки птица, будет в небе летать.
Подземелье, стол дубовый и стена на три крюка.
По стене плывут, качаясь, тени страшные...
Сам боярин Троекуров у смутьяна мужика,
Бородой тряся, грозно спрашивает:
Что творишь, холоп?
Не худое творю!
Значит, хочешь взлететь?
Даже очень хочу!
Аки птица говоришь?
Аки птица, говорю!
Ну, а как не взлетишь?
Непременно взлечу!

Был расспрашиван холоп строгим способом.
Шли от засветла расспросы и до затемна.
Дыбой гнули мужика, а он упорствовал:
«Обязательно взлечу!.. Обязательно!..»
Вдруг и вправду полетит, мозгля крамольная?
Вдруг понравится царю потеха знатная?
Призадумались бояре и промолвили:
«Ладно. Что тебе, холоп, к работе надобно?»

Дали всё, что просил, для крылатых дел:
Два куска холста, драгоценной слюды,
Прутьев ивовых, на неделю еды,
И подъячного, чтоб смотрел-глядел.
Необычное мужичок мастерил:
Вострым ножиком он холст кромсал,
Из белужьих жабр хитрый клей варил,
Прутья ивовые в три ряда вязал.
От рассветной зари до тёмных небес
Он работал и не печалился.
Он старался чёрт! Он смеялся бес!
«Получается!.. Ой... получается!!!»

Слух прошёл по Москве:
Лихие дела!
Мужичонка?
Чтоб мне с места не встать!
Завтра в полдень, слышь?
Два великих крыла...
На Ивановской!
Аки птица, летать?

Что? Творишь, холоп?
Не худое творю...
Значит, хочешь взлететь?
Даже очень хочу!
Аки птица, говоришь?
Аки птица, говорю!
Ну, а как не взлетишь?!
Непременно взлечу!

Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,
Появившись из ворот, скособоченный,
Дня тридцатого апреля, на Ивановскую
Вышел вынес два крыла перепончатых.
Отливали эти крылья сверкающие
Толи кровушкою, толи пожарами.
Сам боярин Троекуров, со товарищами,
Поглазеть на это чудо пожаловали.
Крыльев радужных таких земля не видела.
И надел их мужик, слегка важничая.
Вся Ивановская площадь шеи вытянула...
Приготовилася ахнуть вся Ивановская!

Вот он крыльями взмахнул,
Сделал первый шаг...
Вот он чаще замахал,
От усердья взмок...
Вот на цыпочки привстал...
Да не взлеталось никак.
Вот он щёки надул,
Да взлететь не смог!
Он и плакал, и молился, и два раза вздыхал,
Закатив глаза, подпрыгивал по-заячьи.
Он поохивал, присвистывал и крыльями махал,
И ногами семенил, как в присядочку...
По земле стучали крылья,
Крест мотался на груди,
Обдавала пыль вельможного боярина.
Мужичку уже кричали:
«Ну чего же ты?! Лети!!!
Обещался, так взлетай, окаянина!!!»
И тогда он завопил:
«Да где ж ты?!! Господи!!!»
И купца задел крылом, пробегаючи.
Вся Ивановская площадь взвыла в хохоте,
Так, что брызнули с крестов стаи галочьи.

А мужик упал на землю, как подрезанный,
И не слышал он ни хохота, ни карканья.
Сам боярин Троекуров не побрезговали
Подошли к мужику и в личность харкнули.
И сказали так бояре:
«Будя! Досыта
Посмеялись! А теперь давай похмуримся:
Батогами его!
Да чтоб не дo смерти!
Чтоб денёчка два пожил, да помучился!»

Ой, взлетали батоги, посреди весны...
Вился каждый батожок в небе пташкою...
И оттудова да поперёк спины!
Поперёк спины, да всё с оттяжкою!
Чтобы думал знал!..
Чтобы впрок для всех!..
Чтоб вокруг тебя стало красненько!..
Да с размахом Ах!..
Чтоб до сердца Эх!..
И ещё раз Ох!..
И полразика...

В землю смотришь, холоп?
В землю смотрю...
Полетать хотел?
И теперь хочу.
Аки птица, говоришь?
Аки птица, говорю...
Ну, а дальше как?!
Непременно взлечу!..

Мужичонка-лиходей, рожа варежкой...
Одичалых собак пугая стонами,
В ночь промозглую лежал на Ивановской,
Словно чёрный крест руки в стороны.
Посредине государства, затаённого во мгле,
Посреди берёз и зарослей смородины,
На заплаканной, залатанной, загадочной земле
Хлеборобов,
Храбрецов
И юродивых.
Посреди иконных ликов и немыслимых личин,
Бормотанья и тоски неосознанной,
Посреди пиров и пыток, пьяных песен и лучин,
Человек лежал ничком, в крови собственной.

Он лежал один. И не было ни звёзд, ни облаков.
Он лежал, широко глаза открывши.
И спина его горела не от царских батогов,
Прорастали крылья в ней.
Крылья!..
Крылышки!..

1978

 

[sstar]

БЬЮТ ЖЕНЩИНУ

Бьют женщину. Блестит белок.
В машине темень и жара.
И бьются ноги в потолок,
как белые прожектора!

Бьют женщину. Так бьют рабынь.
Она в заплаканной красе
срывает ручку как рубильник,
выбрасываясь
на шоссе!

И взвизгивали тормоза.
К ней подбегали, тормоша.
И волочили и лупили
лицом по лугу и крапиве...
Подонок, как он бил подробно,
стиляга, Чайльд-Гарольд, битюг!
Вонзался в дышащие ребра
ботинок узкий, как утюг.

О, упоенье оккупанта,
изыски деревенщины...
У поворота на Купавну
бьют женщину.

Бьют женщину. Веками бьют,
бьют юность, бьет торжественно
набата свадебного гуд,
бьют женщину.

А от жаровен на щеках
горящие затрещины?
Мещанство, быт - да еще как! -
бьют женщину.

Но чист ее высокий свет,
отважный и божественный.
Религий - нет,
знамений - нет.
Есть
Женщина!..

...Она как озеро лежала,
стояли очи как вода,
и не ему принадлежала
как просека или звезда,

и звезды по небу стучали,
как дождь о черное стекло,
и, скатываясь,
остужали
ее горячее чело.

Андрей Вознесенский

 

[ledos]

Алмаз

Острая звезда-алмаз,
глубину небес пронзая,
вылетела птицей света
из неволи мирозданья.
Из огромного гнезда,
где она томилась пленной,
устремляется, не зная,
что прикована к вселенной.

Охотники неземные
охотятся на планеты -
на лебедей серебристых
в водах молчанья и света.

Вслух малыши-топольки
читают букварь, а ветхий
тополь-учитель качает
в лад им иссохшею веткой.
Теперь на горе далекой,
наверно, играют в кости
покойники: им так скучно
весь век лежать на погосте!

Лягушка, пой свою песню!
Сверчок, вылезай из щели!
Пусть в тишине зазвучат
тонкие ваши свирели!

Я возвращаюсь домой.
Во мне трепещут со стоном
голубки - мои тревоги.
А на краю небосклона
спускается день-бадья
в колодезь ночей бездонный!
Ф.Г. Лорка

 

[ledos]

Романс об испанской жандармерии

Их кони черньм-черны,
и черен их шаг печатный.
На крыльях плащей чернильных
блестят восковые пятна.
Надежен свинцовый череп -
заплакать жандарм не может;
затянуты в портупею
сердца из лаковой кожи.
Полуночны и горбаты,
несут они за плечами
песчаные смерчи страха,
клейкую мглу молчанья.
От них никуда не деться -
скачут, тая в глубинах
тусклые зодиаки
призрачных карабинов.

О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь увешан.
Желтеют луна и тыква,
играет настой черешен.
И кто увидал однажды -
забудет тебя едва ли,
город имбирных башен,
мускуса и печали!

О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь украшен...
Гаси зеленые окна -
все ближе черные стражи!
Забыть ли тебя, мой город!
В тоске о морской прохладе
ты спишь, разметав по камню
не знавшие гребня пряди...

Они въезжают попарно -
а город поет и пляшет.
Бессмертников мертвый шорох
врывается в патронташи.
Они въезжают попарно,
спеша, как черные вести.
И связками шпор звенящих
мерещатся им созвездья.

А город, чуждый тревогам,
тасует двери предместий...
Верхами сорок жандармов
въезжают в говор и песни.
Часы застыли на башне
под зорким оком жандармским.
Столетний коньяк в бутылках
прикинулся льдом январским.
Застигнутый криком флюгер
забился, слетая с петель.
Зарубленный свистом сабель,
упал под копыта ветер.

Снуют старухи цыганки
в ущельях мрака и света,
мелькают сонные пряди,
мерцают медью монеты.
А крылья плащей зловещих
вдогонку летят тенями,
и ножницы черных вихрей
смыкаются за конями...

У Вифлеемских ворот
сгрудились люди и кони.
Над мертвой простер Иосиф
израненные ладони.

И снова скачут жандармы,
кострами ночь засевая,
и бьется в пламени сказка,
прекрасная и нагая.
У юной Росы Камборьо
клинком отрублены груди,
они на отчем пороге
стоят на бронзовом блюде.
Плясуньи, развеяв косы,
бегут, как от волчьей стаи,
и розы пороховые
взрываются, расцветая...
Когда же пластами пашнп
легла черепица кровель,
заря, склонясь, осенила
холодный каменный профиль...

О мой цыганский город!
Прочь жандармерия скачет
черным туннелем молчанья,
а ты - пожаром охвачен.